Журналист Валерий Киселев рассказал о командировках в зону контртеррористической операции в Чечне.

5 декабря «Урок мужества в Доме ветеранов» для курсантов Высшего военно-инженерного командного училища муниципального округа Кстово провел журналист и писатель Валерий Киселев. Его рассказу о журналистских командировках в «горячие точки» мы посвящаем отдельную публикацию. 

«В начале девяностых я работал журналистом в газете «Нижегородский рабочий», вёл военную тематику. Когда началась контртеррористическая операция в Чечне, было понятно: сидеть в редакции и переписывать чужие сводки я не смогу. Стало ясно, что нужно ехать туда, где всё происходит, видеть людей, слушать их, запоминать и записывать. Так началась серия моих журналистских командировок – всего их потом набралось восемь.

Первая поездка — март 1995 года, расположение 245-го мотострелкового полка. Я ехал туда как «обычный» корреспондент: написать репортаж, снять сюжет, показать, как живут солдаты на войне. Никаких планов на книги тогда у меня и в мыслях не было. Но очень быстро стало ясно, что простой заметкой в газете это не отделается. Главная мысль, которая поселилась в голове уже в первой командировке, была очень простая: успеть запечатлеть на видеокамеру как можно больше солдатских лиц. Я понимал, что идёт самая настоящая война, и никто – ни они, ни я – не знал, кто из этих ребят вернётся живым.

Война всегда состоит из конкретных людей. Помню, как в одну из поездок мы заехали переночевать в расположение сапёрной роты. Там я познакомился с удивительным человеком — прапорщиком Сергеем Бабковым. Офицеры шепнули: на его счету за первую и вторую кампании – около сорока тысяч снятых мин, фугасов и взрывоопасных предметов. Цифра сама по себе запредельная. Пять раз он подрывался сам, был буквально «нашпигован» осколками, но при этом — улыбчивый, жизнерадостный, настоящий оптимист. Три ордена Мужества. Несколько раз его представляли к званию Героя России, но каждый раз кто-то наверху, по их словам, боялся, как бы он там, перед президентом, не ляпнул что-нибудь лишнее, и представление отзывали. Мы катались с ним по разрушенному Грозному, он рассказывал истории — и боевые, и совсем бытовые, иногда смешные, иногда очень горькие. Я слушал и думал: вот человек, который каждый день буквально ходит по лезвию ножа — и при этом остаётся таким светлым. До сих пор не знаю, как сложилась его дальнейшая жизнь, но лицо и голос Бабкова у меня в памяти очень крепко сидят.

Сапёры вообще — отдельная страница моих чеченских командировок. В одну из них мы сопровождали большую колонну грузовиков с боеприпасами по дороге через Аргунское ущелье к Шатою. Впереди шли двое молодых сапёров и чёрный спаниель — сапёрная собака. Днём эта тройка шла по серпантину зигзагами, отыскивая фугасы: колонна двигалась, только когда они давали добро. К вечеру собака была настолько вымотана, что еле переставляла лапы.

Ночью я уже засыпал в палатке и вдруг услышал за брезентовой стенкой детский плач. Первая мысль: откуда здесь ребёнок в расположении части? Вышел — никого. Прислушался — плачет тот самый спаниель. Он лежал, уткнувшись мордой в землю, и буквально выл от усталости, как ребёнок. Я открыл банку тушёнки, хотел его подкормить — он даже есть не мог. Утром я спросил у командира роты:
— Вы что же собаку до такого состояния довели, что она ночью плачет?
Он только плечами пожал:
— А что делать? Она у меня последняя. Было десять, все остальные подорвались.

Эта сцена до сих пор стоит перед глазами. Ты понимаешь: солдаты осознанно идут на риск, они знают, за что воюют. А это несчастное животное ничего не понимает, но тянет на себе ту же войну. Потом я узнал, что один из сапёров, которого я снимал со снятым фугасом, вскоре погиб. На плёнке он — живой, улыбается, а на самом деле его уже нет. С этого момента я стал ещё острее чувствовать цену каждого кадра, каждого лица в объективе.

Опасных ситуаций хватало. Однажды мы ехали на «уазике» по дороге со стороны Дагестана в Грозный. В машине нас было четверо, я сидел прямо на ящике с гранатами. Водитель по дороге рассказывает:
— На прошлой неделе вон в той зелёнке боевики колонну с бензином сожгли…
И в этот момент за спиной — хлопок, земля вздыбилась, машину подбросило. Потом выяснилось, что вдоль дороги было заложено десяток-полтора фугасов, управляемых по проводам. Террорист опоздал на какие-то секунды — колонна шла не так, как он рассчитывал. Воронка потом была такой, что машина могла бы туда целиком «улететь». Страх, как ни странно, приходит потом. В тот момент мы больше удивлялись: как вообще можно было из всего этого выбраться живыми.

В другую поездку наш кунг с артистами, с которыми мы ехали давать концерт в часть, на горной дороге задел танк. Машину протащило и потащило в сторону ущелья, мы уже буквально висели над обрывом, держась друг за друга, мысленно готовясь к тому, что сейчас начнём кувыркаться вниз. Но кунг зацепился за валун и замер. Там тоже вопрос шёл о каких-то полутора-двух метрах — и неизвестно, чем бы всё кончилось. Таких эпизодов было несколько, но для меня главной задачей оставалось одно: постараться увековечить как можно больше информации о солдатах и офицерах, с которыми меня сводила война.

Отдельная история – моя работа в разведбате. Мы приехали в 84-й отдельный разведбатальон с группой артистов Дома офицеров, провели концерт, а я параллельно всё снимал на камеру — не парадные съёмки, а настоящую солдатскую жизнь. Потом, когда операция завершилась, я привёз в батальон видеокассету. Собрался зал, включили запись. На экране — молодые, улыбающиеся ребята. И тут из темноты зала тянутся голоса:

— Этот погиб под Дубай - Юртом… у него трое детей сиротами остались.
— Эти двое легли под Алхан-Юртом…
— Этот — тяжело ранен… этот без ноги…

Я смотрел на экран и понимал: я успел снять их всех живыми. В зале — тяжёлая, почти физически ощутимая тишина, вперемешку с шёпотом и всхлипами. После этой командировки я уже не мог не писать. Сначала были газетные публикации, а потом родилась книга «Разведбат». Я собирал по крупицам рассказы участников, допрашивал всех, кто что-то помнил, сверял детали. Книга за год вышла тремя тиражами и на какое-то время стала настоящим учебником для разведчиков: одну и ту же операцию там описывали сразу несколько человек, каждый — со своей точки зрения. Получалась живая, честная картина войны.

Потом был четырёхтомник о 245-м полке — по двухтомнику на первую и вторую кампании. Командир полка, генерал-лейтенант Сергей Сергеевич Юдин, сам меня подтолкнул: «Про разведку написал — теперь давай про полк». Дал контакты офицеров, открыл архив. Я думал, что ограничусь двумя сотнями страниц, а получилось четыре тома. У меня ушло около восьми лет на то, чтобы разыскать и опросить 301 солдата и офицера. Когда все тома вышли, я впервые почувствовал: вот это — моя настоящая маленькая победа. Потому что за сухими цифрами скрывались конкретные лица, судьбы, слёзы, улыбки, похоронки и редкие, но очень светлые встречи спустя годы.

За эти поездки я повстречал немало людей, чьи истории потом легли в основу книг. Герой России Александр Соломатин — мы с ним разговаривали всего один раз, в ноябре 1999 года, за несколько дней до его гибели. 1 декабря он погиб, поднимая бойцов в атаку. Высокий, сильный парень — и вот его уже нет, а через годы его сын идёт воевать. Судьбы, которые невозможно придумать, и именно поэтому их надо было записывать. Или разведчик Александр Соловьёв, у которого сорок боевых выходов. На одном из них он подорвался на фугасе: ему оторвало руку, он потерял глаз. В любую другую войну его бы не спасли. Но его вытащили, провели несколько десятков операций, а потом он ещё служил в армии с одной рукой, вышел в отставку майором — и одной рукой разбирал пулемёт.

Был и ещё один большой проект — сборник рассказов солдат и офицеров, переживших критические, пограничные ситуации в Афганистане, Чечне и уже на специальной военной операции. Пятьдесят один человек, которым до гибели оставались какие-то мгновения. Я стараюсь собирать именно такие истории не как «героику ради героики», а как урок мужества, самообладания, человеческого характера. Для меня важно, чтобы будущие офицеры читали не только сухие наставления, но и живой опыт людей, которые через всё это прошли.

Иногда меня спрашивают: не было ли страшно? Были моменты, когда, что называется, «по всем законам жанра» мы не должны были вернуться. Были подрывы, обстрелы, дороги, где за каждым поворотом мог ждать фугас. Но по большому счёту я жил там не страхом, а работой. Мне действительно повезло с профессией: я мог спокойно разговаривать с любым, от солдата до генерала, никто не говорил мне: «Вот это пиши, а вот это не трогай». Моей задачей было смотреть, слушать, запоминать и честно рассказывать. Я иногда сам себе завидую: мало кому выпадает возможность так глубоко увидеть войну глазами тех, кто её делает «изнутри».

Прошли десятилетия. Мы собирались на встречи полка, батальона, шутили, вспоминали Чечню — как ни странно, там хватало и смешного. А потом началась новая война, и многие мои друзья, прошедшие Чечню, пошли добровольцами уже на СВО. Им давно не двадцать, а за пятьдесят. И вот уже четырёх из них нет. Каждый раз, когда приходит такая весть, я вспоминаю свои чеченские плёнки: живые лица людей, которых больше нет. И чувствую, что всё, что я тогда снимал и писал, было нужно хотя бы для того, чтобы они не исчезли бесследно.

Если попытаться коротко сформулировать мои впечатления от чеченских командировок, я бы сказал так: война — это не только и не столько танки, взрывы и громкие заголовки. Это, прежде всего, человеческие лица, характеры и выбор, который человек делает в ту самую секунду, когда от него зависит жизнь товарища. Я ездил туда как журналист, а вернулся, по сути, как летописец солдатских судеб. И очень хочу верить, что поколение тех ребят, перед которыми я сейчас выступаю на уроках мужества, будет последним, которому придётся заканчивать войну, а не начинать новую.»