Владимир Киреев: эпизоды Афганской войны

Мы продолжаем публиковать материалы, посвященные 37-й годовщине вывода Советских войск из Афганистана. Сегодня в нашей тематической рубрике - рассказ председателя совета Нижегородского регионального отделения Всероссийской общественной организации ветеранов «Боевое братство», майора ВВС Владимира Киреева. Своими воспоминаниями об Афганской войне он поделился с учащимися школы №14 на «Уроке мужества в Доме ветеранов»

«Моя основная машина – вертолёт Ми-8. Универсальный трудяга: и транспортный, и боевой. На нём можно и десант до пятнадцати человек высадить, и раненых вывезти, и боеприпасы с водой доставить на отдалённый пост. На внешней подвеске – груз, под крыльями – блоки неуправляемых ракет, бомбы, можно поставить пулемёт. Где-то мы работали как «летающие автобусы», где-то – как штурмовики, иногда – как санитарный борт.

Афганистан – это прежде всего горы. Две трети страны занимают хребты Гиндукуша, высоты там до нескольких тысяч метров. Для вертолётчика это очень тяжёлые условия. Воздух разряженный, двигатели работают на пределе, площадок почти нет, одна каменная осыпь.

Условия – крайние. В районе Кандагара, где я служил, треть территории – пустыня. Летом в тени температура за сорок, а то и под пятьдесят градусов, на солнце ещё больше. Металл вертолёта раскаляется так, что можно было яичницу жарить на крыле – и это не шутка. Асфальт аэродрома мягчал, ботинки прилипали. А поднимешься на высоту – там мороз, минус сорок, минус пятьдесят, и бойцам приходится одновременно брать с собой и воду от жары, и тёплые вещи, чтобы ночью не замёрзнуть.

Песок там – не такой, как у нас. Не крупные зёрна, а пыль, почти цемент. Он забивается в двигатели, в механизмы, всё время нужно следить за техникой, чистить, менять фильтры. Любой взлёт – это столб этой пыли, который скрывает и тебя, и площадку.

Посадки часто приходилось выполнять на крошечных каменистых «пятачках» – площадка в несколько метров, вокруг отвесные склоны. Иногда вертолёт буквально висит, опираясь одним колесом на камень, пока десант успевает выпрыгнуть или раненых подают на борт. В такие минуты больше всего думаешь не о себе – о тех, кто на тебе. О том, что не имеешь права сорваться, ошибиться, оставить людей.

Были в Афганистане эпизоды, которые я и сейчас помню до мелочей.

Один из них – ночной вылет за тяжело раненым. Был декабрь, уже поздний вечер. Мы отдыхали после смены, когда раздался звонок. Командир полка и начальник штаба одновременно ставят задачу: срочно вылететь в район северо-западнее Кандагара, в горное ущелье. Там попали под обстрел, есть тяжело раненый, которого нужно как можно быстрее доставить в госпиталь. Времени нет – счёт идёт на часы.

Ночные полёты в горах в то время по наставлениям категорически не рекомендовались. Нет нормальной подсветки, не видно ни рельефа, ни препятствий, особенно в ущельях. Но есть приказ, а главное – там лежит человек, которого без нас не довезут. Мы с экипажем собрались за считанные минуты, поехали на аэродром, завели машину, взлетели.

Над Афганистаном ночью очень темно. Населённые пункты освещаются минимально, чтобы не привлекать внимание, вокруг – сплошная чёрная масса. Летишь по приборам, цепляешься за каждую точку ориентира. Доходим до заданного района, дальше нужно спускаться в ущелье. Высотомер показывает одно, а реальный рельеф – совсем другое: дно неровное, склоны обрываются. Я прошу, чтобы на земле на короткое время зажгли костры, дали нам хоть какой-то ориентир. На несколько секунд внизу вспыхивают огоньки, в бледном свете начинают угадываться контуры ущелья и полоска речки. Этого хватает, чтобы понять, куда заходить.

Дальше – медленный, осторожный спуск по спирали, всё время контролируешь высотомер, скорость, слушаешь, как работают двигатели. Когда удалось «нащупать» площадку и посадить машину, к вертолёту сразу подали раненого на носилках, с ним медсестру с системой. Мы забрали их на борт и тем же маршрутом пошли обратно. На обратном пути ощущение было одно: только бы дотянуть, только бы двигатели не подвели. Удалось. Мы довезли его живым до госпиталя Кандагара. Позже мне сказали, что его спасли. За этот вылет я был награждён медалью «За отвагу», но важнее для меня то, что человек выжил.

Другой эпизод – бой с колонной в пустыне уже в период вывода наших войск. Это было летом 1988 года. Когда войска начали уходить, стояла задача – не дать противнику ударить по отходящим частям. Вертолёты постоянно дежурили, патрулировали район, чтобы вовремя обнаружить вооружённые группы, караваны с оружием или боеприпасами.

По обстановке мы работали парами – Ми-8 и ударный Ми-24. Высота полёта – минимальная, буквально несколько метров над землёй. Это было связано с тем, что у противника уже появились переносные зенитные комплексы, и единственная защита – не давать ракете «захватить» цель по теплу двигателей.

В один из вылетов мы обнаружили в пустыне колонну машин. По правилам, сначала даётся предупреждающая очередь перед головной машиной – чтобы колонна остановилась, люди вышли, сели на землю, подняли руки. Тогда десант подойдёт, посмотрит документы, досмотрит груз: если мирные жители – их пропускают, если оружие или наркотики – совсем другой разговор.

В тот раз колонна на первый выстрел не отреагировала, продолжила движение. Пришлось открыть прицельный огонь по машине. Одна из них загорелась, ответом стал плотный огонь снизу. Вертолёт трясло от попаданий, по корпусу, по хвостовой балке, по топливным бакам. Я видел, как по панели идут сигналы, понимал, что баки пробиты, топливо уходит. В какой-то момент вокруг машины образовалось облако распыляющегося топлива, и ведущему показалось, что мы горим в воздухе.

По радио несколько раз прозвучала команда уходить – чтобы не потерять машину и экипаж. Но под нами оставались наши десантники. Если бы я развернулся и ушёл, они бы остались на открытом месте под огнём. Я принял решение остаться, пока не сможем забрать всех.

Когда огонь удалось подавить, и десантники смогли отойти к вертолёту, мы начали посадку. Топливо уходило катастрофически быстро, и уже по приборам было видно, что его остаётся на считанные минуты. Всё время крутилось в голове: «только бы дотянуть до аэродрома». Мы взлетели, взяли курс на Кандагар и буквально на последней капле топлива добрались до полосы. При посадке оба двигателя почти одновременно встали – но мы уже были на земле. Потом технари насчитали на вертолёте больше тридцати пробоин. За этот вылет меня представляли к высокой награде, в итоге я получил орден Красной Звезды. Но главное – мы никого не оставили.

Вывод войск из Афганистана я вспоминаю как отдельную страницу жизни. Когда наша эскадрилья пересекла границу, мы приземлились уже на советской территории, в районе Кушки. Люди выходили из вертолётов, садились на землю, кто-то ложился, кто-то просто молча стоял, обнимал товарищей. Было ощущение, что огромный тяжёлый камень наконец-то свалился с плеч: война для нас закончилась, мы дома.

С тех пор для меня и для моих товарищей 15 февраля – особый день. Это День вывода советских войск из Афганистана. Мы собираемся, вспоминаем тех, кто не вернулся, и тех, кто прошёл войну рядом. И очень хочется, чтобы ребята, перед которыми мы выступаем сегодня, никогда не узнали войны так, как узнали её мы, но при этом понимали, какую цену платят за мир и почему так важно не бросать своих – ни на земле, ни в воздухе.»